ертовски занятно.
   - А меня пугает предстоящая задача.
   - Но почему?
   - За свою жизнь он сменил слишком много обличий. И слишком многое он сделал. Я боюсь, что в моем описании он предстанет просто скопищем противоречий.
   - Может, в этом и есть его суть, - заметила Мариетта.
   - Так или иначе, если я изображу его таким, люди решат, что я искажаю истину, - возразил я.
   - Эдди, это просто книга.
   - Это не просто книга. Это моя книга. Мой шанс открыть миру то, о чем никто никогда не рассказывал.
   - Хорошо, хорошо, - Мариетта вскинула руки, словно моля о пощаде. - Не выходи из себя. Я уверена, все у тебя получится превосходно.
   - Это не то, что я хотел услышать. Ты меня только смущаешь.
   - Господи, тогда не знаю, что тебе и сказать.
   - Ничего. Ровным счетом ничего. Просто оставь меня и не мешай работать.
  
  ***
  
   Я был не совсем откровенен с Мариеттой. Да, я боялся начинать писать о Галили и действительно опасался, что, прервав работу теперь, в преддверии его появления, не смогу с легкостью войти в плавный поток своего повествования. Но еще больший страх вселяла в меня перспектива прервать собственное затворничество и отправиться с Мариеттой в мир, бушующий за пределами нашего сада, мир, который я покинул много лет назад. У меня были все основания подозревать, что он нахлынет на меня, ошеломит, повергнет в смятение, и я почувствую себя заблудившимся ребенком, растерянным и несчастным. Как и положено ребенку, я задрожу, зальюсь слезами и намочу штаны. Бог свидетель, я отдаю себе отчет, насколько смешными все эти опасения могут показаться вам, тем, кто живет в самой гуще этого мира и с благодарностью принимает все его дары, но я не мог преодолеть свой страх. Если помните, я обрек себя на добровольное заточение так давно, что уподобился узнику, который большую часть своей жизни провел в тесной камере, мечтая увидеть небо, но, когда час долгожданной свободы