юбви, и мне сразу хочется курить.
   - Я совершенно сбился с толку, - признал я. - Предположим, у меня была бы с собой сигарета. Ты что, смог бы...
   - Взять ее у тебя и закурить? - подхватил Галили. - Ты об этом хотел спросить?
   - Именно.
   - Нет. Не смог бы. Но я смотрел бы, как куришь ты, и разделял твое удовольствие. Ты же знаешь, как много я испытал, проникая в чувства других людей.
   Галили опять рассмеялся, но на этот раз в его смехе не было горечи. Способность, которой он обладал, искренне радовала его.
   - Поверь, брат, чем старше я становлюсь - а я чувствую себя очень, очень старым, - тем больше убеждаюсь, что любой опыт становится приятнее, когда получаешь его, так сказать, из вторых рук. А то и из третьих. Рассказывать и слушать истории о любви куда приятнее, чем самому влюбляться.
   - А смотреть, как кто-то другой курит сигарету, приятнее, чем курить самому, да?
   - Нет, - вздохнул он. - Но разница не слишком велика. Ну, брат, перейдем к делу. Зачем ты меня вызвал?
   - Я тебя не вызывал.
   - Ну да...
   - Это правда. Я тебя не вызывал. Я понятия не имею, как тебя можно вызвать.
   - Мэддокс, - произнес Галили, и в голосе его послышалась обидная снисходительность. - Ты меня не слушаешь...
   - Черт побери, я только и делаю, что слушаю тебя...
   - Не кричи.
   - А я и не кричу.
   - Нет, кричишь.
   - Потому что ты говоришь, что я тебя не слушаю, - сказал я как можно спокойнее, хотя и не ощущал этого спокойствия. Я никогда не чувствовал себя спокойным в присутствии Галили. Даже в благословенные времена до войны, до того как Галили отправился странствовать по свету, до всех треволнений, связанных с его возвращением, до того как я потерял свою обожаемую жену, а Никодим оставил этот мир - словом, в те времена, когда жизнь наша со стороны могла показаться раем, - мы с Галили вступали в жестокие споры по самым незначительным поводам. Стоило