я семейка. Все чересчур охочи до наслаждений.
   Мне нечего было возразить. Наш отец с ранних лет стремился всеми возможными способами ублажить свою чувственность. В одном исследовании по антропологии я обнаружил историю его первого сексуального подвига, изложенную курдскими пастухами. Они утверждают, что все семнадцать старейшин, от которых ведет свое начало их племя, были зачаты моим отцом в то время, когда он еще не умел толком ходить.
   Галили продолжал:
   - Моя мать...
   - Что ты хочешь узнать о ней?
   - Она здорова?
   - Трудно сказать, - пожал я плечами. - Я ее слишком редко вижу.
   - Это она тебя исцелила? - спросил Галили, взглядом указывая на мои ноги. Во время нашей последней встречи я был прикованным к креслу калекой, что, правда, не помешало мне обрушить на него всю свою ярость.
   - Она сказала бы, что мое выздоровление - наша общая заслуга.
   - На нее непохоже.
   - Она стала мягче.
   - И даже может простить меня?
   Я не стал отвечать на этот вопрос.
   - Твое молчание означает "нет", так надо понимать?
   - Возможно, будет лучше, если ты сам спросишь у нее об этом, - осторожно предложил я. - Если хочешь, я могу ее подготовить. Рассказать, что видел тебя. Передать наш разговор.
   В первый раз за время всей нашей встречи призрачный образ Галили несколько изменил свою консистенцию. Изнутри его наполнило свечение, сделавшее его темный силуэт ярким и отчетливым. Теперь я мог различить каждый изгиб его тела, пульсирующую на шее жилку и очертания рта.
   - Ты мне поможешь? - спросил он.
   - Конечно.
   - Я думал, ты меня ненавидишь. У тебя на это немало причин.
   - Я никогда не испытывал ненависти к тебе, Галили. Клянусь.
   Теперь свет излучали и его глаза, потоки света струились по его щекам.
   - Господи, брат... - тихо сказал он. - Как давно я не плакал.
   - Неужели возвращение домой так много для тебя значит?
   -