образа на руки, Цезария направилась к двери. Однако у двери она остановилась (я мог судить об этом только по звуку, потому что снова не видел ее).
   - Самое сложное - начать, - услышал я ее голос.
   - Вообще-то я уже начал, - не слишком уверенно пробормотал я.
   Хотя Цезария ничего не сказала и не сделала, что могло бы напугать меня, я не мог избавиться от тревожного - и, наверное, совершенно неоправданного - ощущения, что она ослепит меня.
   - Как? - спросила она.
   - Как я начал?
   - Да.
   - С дома, конечно.
   - А... - Судя по голосу, она улыбнулась. - С мистера Джефферсона?
   - С мистера Джефферсона.
   - Это хорошо. Хорошее начало. С моего славного Томаса. Знаешь, он был самой большой любовью моей жизни.
   - Джефферсон?
   - А ты думаешь, твой отец?
   - Ну...
   - То, что свело нас с твоим отцом, не имело ничего общего с любовью. Любовь возникла потом, но не сначала. Когда такая женщина, как я, соединяется с таким мужчиной, как он, дело не в сантиментах. Мы сошлись, чтобы завести детей. Как сказал бы твой отец: "Чтобы сохранить в потомстве наш дух".
   - Возможно, именно с этого мне следовало начать.
   Она засмеялась.
   - С того, как мы делали детей?
   - Я не это имел в виду. - Я был рад, что темнота скрыла краску, залившую мое лицо, впрочем, вполне возможно, она видит и в темноте. - Я... Я имел в виду - с вашего первенца. С Галили.
   Я услышал ее вздох. Потом воцарилась тишина, я решил даже, что она ушла. Но нет. Она еще была в комнате.
   - Это не мы назвали его Галили, - вновь раздался ее голос. - Он сам выбрал это имя, когда ему было шесть лет.
   - Я не знал.
   - Ты многого не знаешь, Мэддокс. И о многом даже не догадываешься. Поэтому-то я и пришла. Пригласить тебя... когда ты будешь готов... увидеть кое-что из прошлого.
   - Ты хочешь сказать, посмотреть какие-то книги?
   - Не книги. Не такое материальное...