сокой влажности воздуха. Рэйчел переходила из комнаты в комнату, пытаясь составить общее представление о планировке дома. Обставлен он был весьма разномастной мебелью, у Рэйчел даже мелькнула мысль, что в былые времена он, возможно, служил пристанищем вещей, вызывающих у кого-то приятные воспоминания.
   Малейшие притязания на единство стиля отсутствовали. Вокруг обеденного стола - покрытого многочисленными пятнами, зарубками и царапинами - стояли пять абсолютно не похожих друг на друга стульев и два парных. Среди кастрюль и сковородок, выстроившихся на полках в просторной кухне, не найти было двух вещей из одного набора. Даже подушки, в уютном изобилии теснившиеся на диване, удивляли разнообразием форм и расцветок. Лишь подбор картин, украшавших стены, говорил об определенном вкусе. В отличие от квартиры Рэйчел, для которой Митчелл выбрал строгие работы модернистов, и от особняка Кадма, предпочитавшего грандиозные произведения художников американского Запада (в его коллекции была картина Бьерстадта, занимавшая целую стену), здесь преобладали небольшие изящные акварели и карандашные рисунки. На всех были запечатлены красоты острова - пляжи и яхты, цветы и бабочки. На лестнице висели несколько рисунков, изображавших дом, и, хотя Рэйчел не нашла на них ни даты, ни подписи, она поняла, что они были сделаны много лет назад - бумага успела пожелтеть, а само изображение выцвело.
   Наверху обстановка оказалась столь же эклектичной, как и внизу. В одной из комнат с узкой, спартанского вида кроватью, вполне годившейся для казармы, соседствовал изящный шезлонг, который сделал бы честь самому роскошному будуару. В большой спальне стояла старинная резная мебель. На обивке красовались увитые цветами беседки, в которых спали блаженным сном обнаженные мужчины и женщины. Но несмотря на то, что от старости обивка вытерлась и утратила яркость, а резьба была довольно грубой, присутствие этой диковинной мебели придавало