ая, я какое-то время полежал на полу в мокрых штанах, пока ко мне окончательно не вернулось присутствие духа. Когда же я наконец набрался храбрости поднять голову и посмотреть в ее сторону, оказалось, что опасность миновала, а Цезария, скрыв свое гневное обличье, удалилась от меня на значительное расстояние.
   - Прошу прощения... - то были первые слова, которые сорвались с моих уст.
   - Нет, - в ее голосе поубавилось и силы, и музыки. - Это моя вина. Ты не из тех детей, которым можно указывать. Просто я вдруг явственно увидела в тебе твоего отца.
   - Можно... я... спрошу?
   - Спрашивай, что хочешь, - вздохнув, ответила она.
   - Тот облик, в котором ты только что предстала предо мной...
   - Ну?
   - Его когда-нибудь видел Никодим?
   Слегка утомленное, ее лицо внезапно просияло, а в прозвучавший ответ вмешалась легкая усмешка:
   - Ты хочешь спросить, не напугала ли я его?
   Я кивнул.
   - Вот что я тебе скажу: именно этот облик, как ты изволил его назвать, он больше всего во мне любил.
   - Не может быть, - должно быть, мой голос звучал потрясенно, что, впрочем, соответствовало истине.
   - Он и сам был не менее страшен.
   - Да, знаю.
   - Конечно, знаешь. Сам видел, на что он порой был способен.
   - Но то было твое истинное обличье, да?
   В другой ситуации я ни за что не дерзнул бы так настойчиво допытываться у нее ответа, но я знал, что возможность поговорить с ней откровенно, скорее всего, мне не скоро представится. Поэтому и решил, что уж если мне суждено выяснить, кем же на самом деле является Цезария Яос, прежде чем дом Барбароссов потерпит крах, я сделаю это сейчас или никогда.
   - Истинное обличье? - спросила она. - Нет, не думаю. Нельзя сказать, что какой-то из моих обликов присущ мне в большей степени, нежели другие. Ты же знаешь, меня боготворили в десятках разных храмов.
   - Знаю.
   - Правда, теперь они превратились в груду