ная вещица, братец. - Он торопливо пролистал брошюру, которая содержала множество иллюстраций. - Жаль, на картинках нет моей старой доброй кровати.
   - Ты что, ее из лечебницы приволок? - поинтересовался я, оглядывая диковинное сооружение, на котором сидел.
   - Именно. Не мог с ней расстаться. Я провел в ней связанным двести пятьдесят пять ночей. Ну, знаешь, и привык.
   - Вот в этой штуке?
   - Точно.
   Он приблизился к предмету нашего разговора и вытащил из-под меня грязное одеяло, чтобы я мог лучше рассмотреть ужасающее ложе, которое представляло собой нечто вроде узкого ящика. Ремни по-прежнему были на месте.
   - Зачем она тебе?
   - Как напоминание, - ответил Люмен и первый раз за все время нашего разговора взглянул мне прямо в глаза. - Я не могу себе позволить забыть все, что пережил. Забыв, я прощу их за то, что они со мной сделали. А прощать я не собираюсь.
   - Но...
   - Знаю, знаю, что ты хочешь сказать - они все уже мертвы. Это верно. Но я смогу разобраться с ними, когда Господь призовет нас всех на последний суд. Наброшусь на них, словно бешеный пес. Не зря же они называли меня бешеным псом. Наброшусь и заберу их души, и ни один святой, что живет на Небесах, не остановит меня.
   С каждым словом Люмен распалялся все сильнее и сильнее. Когда же он смолк, я несколько секунд помолчал, чтобы он успокоился, и сказал:
   - У тебя и правда есть веские причины хранить эту штуку.
   В ответ он промычал что-то невразумительное, потом подошел к столу и уселся на один из стульев.
   - Тебе никогда не казалось странным?.. - начал он.
   - Что?
   - Почему одному из нас суждено было попасть в психушку, другому - стать калекой, а третьему - шататься по миру и трахать всех красивых баб, какие только попадутся ему на глаза.
   Говоря о третьем, он, разумеется, имел в виду Галили, по крайней мере именно таким Галили представлялся всем членам семьи - странником,