который бродит между двумя океанами в поисках своей недосягаемой мечты.
   - Тебе это не казалось странным? - снова спросил Люмен.
   - Всегда.
   - Мир несправедлив. Поэтому люди и сходят с ума. Поэтому они хватают пистолеты и убивают собственных детей. Или кончают свои дни в психушке, связанные по рукам и ногам. Мир несправедлив! - Его голос снова сорвался на крик.
   - Если позволишь...
   - Ты можешь нести любую хрень, что взбредет тебе в голову, - ответил Люмен. - Слушаю тебя, братец.
   - ...по-моему, нам повезло больше, чем всем прочим.
   - Это еще почему?
   - Мы особая семья. И мы... вы обладаете способностями, за которые другие люди готовы убить кого угодно.
   - Конечно, я могу оттрахать любую бабу, а потом заставить ее забыть о том, что я к ней даже прикасался. Могу разобрать, о чем говорят змеи. И пусть моя мамаша некогда была величайшей леди, а папаша знал самого Иисуса. Ну и какой мне от этого прок? Меня все равно заперли в дурдоме. И я по-прежнему думаю, что заслужил это. Потому что в глубине души знаю: я - самый бесполезный сукин сын, из всех что жили на этом свете. - Голос его перешел в шепот. - И ничего с этим не поделаешь.
   Слова Люмена лишили меня дара речи. И виной тому были не невероятные картины, вспыхнувшие в моем воображении (Люмен, слушающий разговоры змей, отец, дружески беседующий с Христом), а неподдельное отчаяние, звучавшее в голосе моего сводного брата.
   - Никто из нас не стал тем, кем ему следовало быть, - сказал Люмен. - Никто из нас не совершил ничего стоящего. А теперь все кончено, больше шансов у нас не будет.
   - Вот я и хочу написать о том, почему это случилось.
   - О... Я знал, рано или поздно ты об этом заговоришь, - ответил Люмен. - По-моему, в писанине мало проку, братец. К тому же в этой книге мы будем выглядеть неудачниками. Кроме Галили, конечно. Он-то будет героем, а я - подонком.
   - Я пришел сюда не для того,