править?" - спрашивал я себя. Может, четверо неблагодарных детей еще не упустили возможности обрести свое предназначение?
   Мне казалось, что лишь Мариетта сумела избежать общей участи, выдумав себя заново. Я часто видел, как она возвращается после визитов в большой мир, иногда в драных джинсах и грязной рубашке она напоминала водителя грузовика, иногда в изящном платье - ресторанную певичку, а порой она бежала через луг почти без одежды, и в лучах восходящего солнца ее кожа блестела, покрытая росой.
   Боже, о чем я говорю! Ну, ладно, что сказано, то сказано. К списку моих грехов (который, увы, далеко не так длинен, как мне хотелось бы) теперь придется добавить еще один - кровосмесительные желания.
  
  ***
  
   Люмен сказал, что зайдет за мной в десять. Разумеется, он опоздал. Наконец он появился, с дюймовым окурком гаванской сигары в зубах и с бутылкой, на дне которой оставалось на дюйм джина. Полагаю, он не привык к крепким напиткам, ибо в подпитии был еще более невыносим, чем обычно.
   - Готов? - процедил он.
   - Более чем.
   - Захватил с собой что-нибудь пожрать да выпить?
   - А зачем мне там еда?
   - Затем. Тебе придется пробыть там долго.
   - Я что, буду заперт?
   Люмен злобно взглянул на меня, словно решая, стоит ли быть со мной жестоким.
   - Не напусти в штаны от страха, - наконец буркнул он. - Дверь все время будет открыта. Ты сам не сможешь уйти. Это место завораживает.
   И, повернувшись, он зашагал по коридору, оставив меня поспевать за ним на своей колымаге.
   - Не спеши так, - взмолился я.
   - Боишься заблудиться в темноте? - спросил он. - Ну и нервный же ты сукин сын, братец.
   Темноты я не боялся, однако заблудиться мне и впрямь не хотелось. Мы несколько раз повернули и оказались в коридоре, в котором - и это абсолютно точно - я никогда раньше не бывал. А я-то думал, что побывал в доме везде, за исключением, разумеется, комнат Цезарии.