Расчувствовавшиеся до слез под действием спиртного и изливая друг перед другом душу с той же легкостью, с какой вливали в себя виски, они говорили о не оправдавших их доверия женах, признавались в своем полном безразличии к брачному ложу и нежелании исполнять супружеские обязанности. Клялись друг Другу в верности и преданности, прощая и обещая вычеркнуть из памяти случаи взаимного предательства, если таковые имели место в прошлом, и, что самое главное, обсуждали в подробностях тактику своих дальнейших действий, ибо обнаружили свое полное одиночество.
   - Ведь знаю же, что нельзя оглядываться назад. Ни к чему хорошему это никогда не приводило и не приведет... - нечленораздельно бормотал Митчелл.
   - Верно, не приведет...
   - Но ничего не могу с собой поделать. Стоит мне только вспомнить, как все начиналось.
   - Не так уж замечательно все складывалось, как тебе сейчас кажется. Воспоминания лгут. Особенно те, которые мы считаем самыми лучшими.
   - Неужели ты никогда не был счастлив? - сказал Митчелл. - Ни разу в жизни? Ни одного дня?
   Гаррисон ненадолго задумался.
   - Знаешь, вот если б ты сейчас не спросил, - наконец ответил он, - я бы, пожалуй, и не вспомнил тот день, когда усадил тебя на муравьиную кучу. Муравьи искусали тебе всю задницу. Тогда я был чертовски счастлив. Помнишь?
   - Помню ли я...
   - За это меня так отлупили, что надолго остались синяки.
   - Кто отлупил? Отец?
   - Нет, мама. Она никогда не доверяла ему в делах особой важности. Верно, знала, что мы его никогда не боялись. Так вот она отделала меня так, что на мне живого места не осталось.
   - Так тебе и надо, - сказал Митчелл. - Меня неделю тошнило. А тебе хоть бы что. Легко тебе все сошло с рук.
   - Меня бесило, что после того случая ты стал центром внимания. А знаешь, что случилось потом? Однажды, когда я подметал пол, кипя от злости из-за того, что все с тобой нянчатся, Кадм сказал мне: