часть устройства этого мира.
   - Я живу в другом мире, - сказал обуреваемый гневом Гаррисон. - Я не позволю своей жене ехать на какой-то остров и развлекаться там с кем попало.
   - Возьми себя в руки, - сказал Кадм, после чего тихо и спокойно рекомендовал Гаррисону во избежание нежелательных последствий исполнять все данные ему указания. - Не будешь делать, как тебе сказано, значит, тебе не место в этой семье.
   - Ты меня не выгонишь, - огрызнулся Гаррисон. - Не посмеешь.
   - А мы посмотрим, - предупредил его дед. - Будешь со мной обсуждать эту тему и впредь - выгоню. Проще некуда. Кроме того, непохоже, чтобы ты был без памяти влюблен в свою жену. Ты ведь изменяешь ей, не так ли? - Тут Гаррисон нахмурился. - Так изменяешь или нет?
   - Да.
   - Тогда позволь ей тоже изменять тебе, раз это пойдет на пользу семье.
   - Но я не понимаю...
   - Неважно, понимаешь ты или нет.
   На этом разговор был окончен. Зная, что лучше с Кадмом не спорить и все возражения оставить при себе, Гаррисон внял угрозам деда, в искренности которых не сомневался, и, не сказав больше ни слова, ретировался. Если прежде в нем теплилась слабая надежда, что дед его хоть немного любит, то с этой минуты ему пришлось навсегда с ней расстаться.
  
  ***
  
   Показались уже первые лучи солнца, но Гаррисон, так и не сомкнув за ночь глаз, продолжал думать о том, как выудить правду из смертельно больного, но не желающего умирать старика. Не надеясь его разговорить, он склонялся к мысли лишить деда хотя бы на полдня обезболивающих таблеток. Как сказал Митчелл, для Кадма это окажется сущей пыткой, но зато, возможно, развяжет ему язык. И даже если старик ничего не скажет, Гаррисону будет приятно посмотреть, как этот старый паскудник станет умолять вернуть ему его лекарства. Рисуя в своем воображении сцену агонии Кадма, мертвенно-желтого от боли и навзрыд молящего отдать ему его опиаты, Гаррисон ухмыльнулся. Но прежде