ыбнулся. - Но это совершенно необязательно, брат мой. Ибо я заранее прощаю все твои прегрешения.
   - Весьма великодушно с твоей стороны. А как насчет твоих?
   - У меня их нет.
   - Люмен, ты же обвинил меня в убийстве моей жены.
   - Я просто был откровенен с тобой. Поэтому сказал правду. По крайней мере, какой она видится с моей колокольни. Можешь верить, можешь - нет. Это твое дело, - козлиная физиономия брата обрела привычное лукавое выражение. - Но я почему-то подозреваю, что ты мне поверил и согласился со мной.
   С полминуты он молча испытывал меня взглядом.
   - Ну скажи, что я не прав.
   Глядя на его самодовольную улыбку, меня так и подмывало влепить ему хорошую затрещину, но я сдержался, твердо следуя намерению заключить мир. Кроме того, несколько глав назад я уже взял на себя смелость признать, что вина за смерть Чийодзё в какой-то степени действительно лежит на моей совести. Должно быть, подобной исповеди оказалось недостаточно, и теперь настало время совершить акт покаяния перед лицом обвинителя. Возможно, вы решите, что нет ничего страшного в том, чтобы еще раз повторить сказанные мною слова. Но смею вас заверить: произнести их вслух оказалось гораздо труднее, чем написать.
   Сложив зонтик, я подставил лицо теплому, но все же слегка освежающему дождю, капли которого, забарабанив по моей голове, вскоре насквозь промочили волосы, так что те облепили череп. С минуту помолчав, я наконец поднял глаза на Люмена и промолвил:
   - Ты прав. Я в ответе за то, что случилось с Чийодзё. Как ты сказал, я сам позволил увлечь ее Никодиму. Я хотел... - В этот миг слезы подступили к горлу, мешая говорить, они рвались наружу, но это не остановило меня. - Я хотел добиться его благосклонности. Хотел, чтобы он меня полюбил, - подняв руку, я смахнул с лица капли дождя, а затем вновь посмотрел на Люмена. - Дело в том, что я никогда не чувствовал себя его полноценным сыном. Каковым ощущал