я мог бы, пожалуй, сказать только то, что своим раболепным безумием, которым, очевидно, также наделен мой роман, я обязан исключительно ему, своему отцу. Дерзни я это вымолвить, нетрудно было бы представить ответ Никодима.
   - Безумцем я никогда не был.
   И что я мог бы ему возразить?
   - Послушай, папа, - скорее всего, сказал бы я, - вспомни, как ты ни с кем не разговаривал по нескольку месяцев. Твоя борода доросла до пупка, но ты упорно воздерживался от мытья. Ты ходил на болото и поглощал разложившийся труп аллигатора. Помнишь ли ты это?
   - К чему ты клонишь?
   - Так ведет себя сущий безумец.
   - Это твое личное мнение.
   - Все так считают, отец.
   - Сумасшедшим я никогда не был. Потому что всегда точно знал, что делаю и зачем.
   - Тогда просвети и меня. Помоги мне понять, почему первую половину жизни ты был любящим отцом, а вторую - провел во вшах и экскрементах?
   - Из экскрементов я сделал пару ботинок. Помнишь?
   - Да, помню.
   - А еще, помнится, однажды я принес домой череп, человеческий череп, который нашел в болоте. А своей сучке-жене сказал, что ездил в Вирджинию и откопал там сам знаешь кого.
   - Ты сказал, что откопал череп Джефферсона.
   - О да, - хитрая улыбка заиграла на его лице, когда он вспомнил об удовольствии, которое получил, причинив ей боль. - Я напомнил ей, как выглядели его тонкие губы, указав на то место черепа, где им надлежало быть. Указал на впадины, где некогда находились его бесцветные глаза. "Целовала ли ты его глаза? - спросил ее я. - Они находились как раз там..."
   - Как мог ты быть таким жестоким?
   - А сколько раз она поступала со мной и того хуже? Мне было чертовски приятно хоть однажды увидеть ее страдания. По крайней мере, я убедился, что у нее есть сердце. А иногда я начинал в этом сомневаться. О господи, видел бы ты, что она стала передо мной вытворять. Как разразилась криком, требуя отдать ей череп!