ений.
   - Меня это не огорчает, а скорее изумляет, - пояснил я.
   - Что именно?
   Я задумался, прежде чем ответить.
   - Пребывая здесь, я привык к мысли о непрерывности бытия. К тому, что ничто не имеет конца.
   - Или к тому, что все души в свое время возрождаются, как ваш отец?
   - Прости, я не совсем понял.
   Как и в начале нашего разговора, черты лица Зелима вновь пришли в волнение. Умиротворенность внезапно ему изменила и сменилась явным беспокойством.
   - Простите, - сказал он. - Мне не следовало...
   - Не стоит извиняться, - успокоил его я. - Лучше объясни.
   - Извините, но не могу, - ответил он. - Это сейчас неуместно.
   - Зелим, объясни, что ты имел в виду.
   Он бросил взгляд в сторону покоев Цезарии, очевидно, опасаясь, что его накажут за неблагоразумие. Так или иначе, но, когда он обернулся ко мне, от его тревоги не осталось и следа, как будто ему удалось удостовериться, что нас никто не подслушивает. Должно быть, Цезария была на пути к Кадму Гири.
   - Что касается вашего отца, боюсь, мне не удастся ничего объяснить, - сказал он. - Боги и объяснения - понятия взаимоисключающие. Все, что я могу, это сказать о том, что чувствую.
   - И что же ты чувствуешь?
   Он глубоко вздохнул, и мне показалось, будто его тело увеличилось в объеме.
   - Жизнь Цезарии опустела. Совсем опустела. Я знаю об этом не понаслышке. А потому что бог знает сколько лет нахожусь возле нее. День за днем мне приходится делить ее одиночество и опустошенность. Если она не просиживает без дела у окна, то кормит дикобраза. Поверьте мне, это пустая жизнь. А из своего заточения она выходит, лишь когда умирает кто-нибудь из ее животных и требуется его похоронить.
   - У меня жизнь примерно такая же, - произнес я. - Я знаю, насколько она пуста.
   - У вас, по крайней мере, есть книги. А ей не хочется даже читать. Она не выносит телевизора и музыку в записи. К тому же мы