отполировать, но это оказалось весьма неблагодарным занятием, поскольку его титанические усилия нисколько не добавили блеска оружию, которое прочно хранило, если можно так выразиться, свою первозданную простоту. Этому оружию чуждо было аристократическое изящество, присущее прочим шпагам, ведь его создали, чтобы вспарывать животы. Стоило взять эту шпагу в руки и ощутить ее вес, как вы понимали: она сама просится пустить ее в ход.
   Поболтав с Люменом час-другой о всякой всячине, я вернулся к работе над книгой, когда за окном уже вечерело. Но стоило мне приступить к наброскам сцены посещения Гаррисоном Гири комнаты покойного Кадма и погрузиться в описание некоторых подробностей, как на пороге моего кабинета появилась Забрина собственной персоной. Она сообщила, что меня желает видеть Цезария.
   - Так мама уже дома? - заключил я.
   - Ты что, издеваешься?
   - Нет. Так, мысли вслух. Мама дома. Это прекрасно. Ты должна быть этому рада.
   - Я рада, - ответила она, все еще подозревая, что я насмехаюсь над ее прошлыми страхами.
   - А я рад, что ты рада. Вот и все. Ты ведь рада?
   - Не очень, - призналась она.
   - Почему, черт побери?
   - Она стала какой-то другой, Мэддокс. Не такой, как раньше.
   - Может, это к лучшему, - сказал я, но Забрина, пропустив мое замечание мимо ушей, поджала губы. - А что, собственно говоря, тебе не нравится? Конечно, она изменилась. Она недавно потеряла одного из своих врагов, - Забрина смотрела на меня непонимающе. - Она что, ничего тебе не рассказала?
   - Нет.
   - Она убила Кадма Гири. Или, по крайней мере, была рядом, когда он умирал. Трудно сказать, что из этого вернее.
   - Ну и что все это для нас значит? - спросила Забрина.
   - Это я как раз и пытаюсь понять.
   Взгляд Забрины упал на оружие, лежавшее у меня на столе.
   - Но ты готов к самому худшему?
   - Это подарок Люмена. Хочешь что-нибудь взять себе?
   - Нет,