нных выражениях, - что ей противна сама мысль об упоминании в книге о своей персоне, оказалась застигнута врасплох тем самым человеком, который в отличие от нее находил эту идею довольно соблазнительной.
   - Выходит, если я тебе не скажу и ты об этом не напишешь, то никто никогда не узнает...
   - О чем?
   Насупив брови, она зажала зубами губу, и я пожалел, что под рукой у меня не оказалось коробки с леденцами или кусочка орехового пирога; единственным, чем я мог ее соблазнить, было мое перо.
   - Я изложу все точь-в-точь, как ты мне расскажешь, - заверил ее я. - Клянусь.
   - Хм...
   Она продолжала молча стоять, кусая губу.
   - Да ты просто меня дразнишь, - сказал я. - Не хочешь ничего говорить - не говори. Дело твое.
   - Нет, нет, нет, - поспешно выпалила она. - Я хочу тебе рассказать. Теперь это кажется таким странным. Ведь прошло столько лет.
   - Если бы ты только знала, сколько раз я думал точно так же, пока писал эту книгу. Пожалуй, она станет кладезем вещей, о которых никогда не упоминали вслух, хотя это следовало сделать. И ты совершенно права. Когда признаешь за собой нечто такое, что не слишком лестно тебя характеризует, возникает довольно странное чувство.
   - У тебя тоже такое было?
   - О-о-о да, - протянул я, откидываясь на спинку стула. - Подчас мне приходилось признавать за собой тяжкие преступления. Те, которые выставляли меня в самом невыгодном свете.
   - Я бы не сказала, что мой поступок выставляет меня в невыгодном свете. - (Я хранил гробовое молчание, полагая, что это скорее ее разговорит, и не ошибся.) - Спустя год после того, как Дуайт пришел к нам, - начала Забрина, - я отправилась в округ Сэмпсон, чтобы разыскать его семью. Он рассказал мне, как с ним обращались, это было... просто ужасно. Я имею в виду жестокость его семьи. Я знала, что он не лжет, потому что видела его шрамы. На спине и ягодицах у него остались следы от сигаретных ожогов