укой за низко наклонившуюся мачту, пытаясь встать. - Он разочаровал тебя больше других. Мы уже были потом. Так сказать, последствия землетрясения.
   Теперь настала очередь Цезарии отвести глаза и устремить их в морскую гладь.
   - Что, задел за больное? - спросил Галили и, не получив ответа, переспросил: - Угадал, да?
   - Что бы ни случилось между твоим отцом и мной, все кануло в Лету. Бог свидетель, я его очень любила. И старалась изо всех сил сделать счастливым.
   - Но тебе это не удалось.
   Она прищурилась, и он приготовился к очередному сотрясению лодки, но, к его удивлению, ничего не последовало, и когда она заговорила, голос ее звучал столь тихо и мягко, что почти напоминал плеск волн о борт.
   - Да, не удалось, - согласилась она. - И за это мне пришлось заплатить долгими годами одиночества. Годами, которые мог бы скрасить мой первенец, будь он со мной рядом.
   - Ты сама меня прогнала, мама. Сказала, чтобы в твоем доме ноги моей не было. И что если я когда-нибудь осмелюсь переступить порог "L'Enfant", ты меня убьешь.
   - Я никогда такого не говорила.
   - Говорила. Ты сказала это Мариетте.
   - Я никогда ей ни в чем не доверяла. Она столь же своенравна, сколь и ты. Будь моя воля, вырвала бы вас из своего лона собственными руками.
   - О господи, мама, умоляю, давай обойдемся без пафоса. Все это я уже слышал! Ты жалеешь, что у тебя такой сын и что вообще произвела меня на свет. Ну и к чему это нас с тобой приведет?
   - К чему приводило всегда, - помолчав мгновение, ответила Цезария. - Мы вцепимся друг другу в глотки, - она вздохнула, и море резко всколыхнулось. - Кажется, я зря трачу время. Вряд ли ты когда-нибудь поймешь. И может статься, это к лучшему. Ты причинил вред сотням людей...
   - А я уж думал, тебе наплевать на кровь, которая пролилась по моей вине...
   - Меня волнует не кровь, что пролилась по твоей вине. А разбитые сердца, - она замолкла,