ный взгляд Галили. - Или ты не так уж к этому готов?
   - Да, - признался он, - не так уж готов.
   - Тебе захотелось жить.
   - Пожалуй... что так...
   - Но, Атва...
   Впервые за время их разговора она назвала его по имени, которым нарекла при крещении и упоминание которого придало дальнейшей фразе звучание приговора:
   - Допустим, я смогу это сделать, а тебе со временем она опять наскучит, и ты ее бросишь...
   - Не брошу.
   - Вот что я тебе скажу: если ты это сделаешь, Атва, и мне об этом станет известно, клянусь, я отыщу тебя, притащу в то самое место на берегу, где мы с отцом тебя крестили, и совершу то, что считаю своим долгом совершить: утоплю собственными руками. Ты понял меня? - Голос ее прозвучал совершенно безучастно, точно она довела до его сведения имевший место факт.
   - Понял, - ответил он.
   - Делаю я это вовсе не потому, что прониклась к Рэйчел столь большой любовью. Нет. Чертовски глупо с ее стороны питать к тебе такие сильные чувства. Просто я не желаю, чтобы любовь к тебе погубила еще одну душу. Я знаю, как это больно, и потому скорее умерщвлю собственного сына, чем позволю ему нанести эту боль другому сердцу.
   Галили развел руки и, обратив кверху ладони, жестом праведника вознес их к небу.
   - Что от меня требуется? - спросил он.
   - Приготовься, - ответила Цезария.
   - К чему?
   - Я призову бурю, которая пригонит к берегу острова то, что осталось от твоего корабля.
   - "Самарканд" не выдержит бури, - сказал Галили.
   - У тебя есть идея получше?
   - Нет.
   - Тогда заткнись и благодари Бога за то, что тебе представилась возможность попытаться спастись.
   - Ты не представляешь своей силы, когда делаешь эти штучки, мама.
   - Поздно отступать, - отрезала Цезария, и Галили тотчас ощутил, как свежий ветер ударил ему лицо, резко сменив направление с юга на юго-восток.
   Галили посмотрел в небо. Сгущавшиеся над