ое нервозное состояние, поинтересовался о причинах моего беспокойства. Я сообщил, что к Мариетте пришла гостья и они вдвоем отправились осматривать конюшню. Дуайт оказался умным малым и, схватив мысль, как говорится, на лету, после недолгих размышлений поднялся с места и, прихватив пиджак, произнес:
   - Может, мне сходить проверить, не случилось ли чего?
   - Вполне возможно, они уже вернулись, - сказал я. Дуайт вернулся через пару минут с фонарем в руках. Мариетты и Элис в доме не было, из чего следовало, что с прогулки влюбленные не возвращались.
   Нам ничего не оставалось, как, прихватив с собой фонарь, отправиться на их поиски. Ночь выдалась сырой и мрачной.
   - Боюсь, мы напрасно тратим время, - сказал я Дуайту, пробираясь сквозь густые заросли магнолий и азалий, преграждавших путь к конюшне и скрывавших ее от дома.
   Я надеялся, что ничего особенного не случилось, но чем ближе мы подходили к конюшне, тем меньше оставалось поводов для оптимизма. Беспокойство, охватившее меня за письменным столом, нарастало с каждой минутой, дыхание участилось, я приготовился встретить самое худшее, хотя, что именно подразумевалось под этим худшим, не мог себе даже вообразить.
   - У тебя есть оружие? - спросил я Дуайта.
   - Как всегда, - ответил он. - А у вас?
   Я достал револьвер работы Грисволда и Ганнисона, и Дуайт посветил на него фонарем.
   - Бог мой! - воскликнул он. - Какая древность! Неужели он еще работает?
   - Люмен уверил меня, что он в прекрасном состоянии.
   - Хочется верить, что Люмен отвечает за свои слова.
   В отблесках фонаря я разглядел выражение его лица: на нем было написано то же беспокойство, что все больше овладевало мной. К тому же, подвигнув Дуайта на это приключение, я не мог избавиться от чувства вины.
   - Почему бы тебе не передать фонарь мне? - предложил я. - Я пойду первым.
   Он не возражал, и я взял у него фонарь.
   Идти оставалось