ды образовавшаяся здесь грязь обильно поросла грибами. Я видел их светлевшие среди мрака шляпки, их было несколько сотен. Сотни маленьких фаллосов - не иначе как последняя шутка моего отца.
   Справа я услышал шорох и, остановившись, обернулся. Это была Элис.
   - Что случилось? - спросила она. - Почему здесь так холодно, радость моя?
   Раньше я этого не замечал, но сейчас и сам обратил внимание: мое дыхание оставляло в воздухе плотные облачка.
   - Это не Мариетта, это Мэддокс, - сказал ей я.
   - Что вы здесь делаете?
   - Все хорошо, - успокоил ее я. - Я пришел только за тем...
   Но закончить я не успел, мне помешал звук, вырвавшийся из мрака отцовской могилы, - из-под мраморного пола до нас донесся стук копыт.
   - О господи! - вскрикнула Элис.
   Подобный звук не тревожил это место около полутора веков. Это был стук копыт Думуцци. Я узнал его, несмотря на темноту и разделявшее нас расстояние. Это не знавшее себе равных животное было настолько превосходно, насколько уверено в своем превосходстве. Я увидел, как он встал на дыбы, как под его напором полетели искры из мраморного пола, как в отблесках света заиграли его мышцы и загорелись глаза. Какие бы раны ни нанесла ему Цезария - хотя лично я не был свидетелем ее расправы, но был уверен, что по отношению к Думуцци, вожаку всех коней, она проявила величайшую жестокость, - от них не осталось и следа. Он выглядел великолепно.
   Каким-то образом ему удалось воскреснуть, восстать из могилы, в которой было погребено его тело, и вернуться к жизни.
   У меня не было сомнений, чьих рук это дело, как и в том, что Цезария Яос собственноручно погубила Думуцци. Очевидно, что конь был возрожден к жизни стараниями ее мужа, моего отца. Это было ясно как день.
   Никогда в жизни меня не захватывали такие противоречивые чувства. Призрак Думуцци, существование которого было для меня бесспорным и неопровержимым, служил доказательством