го-нибудь вроде тебя, кто ни сном ни духом не ведает об их намерениях, а потом начинают тобой манипулировать. Забираются к тебе в голову и усыпляют твою бдительность всякой ложью. А это все неправда, детка. Это все ложь.
   - Ладно, - тихо согласилась она. - Пусть это все ложь.
   - Видишь? Ты и сама все знаешь. Все сама знаешь... - Он попытался улыбнуться той своей улыбкой, которой обычно одаривал журналистов и конгрессменов. Но это ему не удалось, улыбка вышла слишком натянутой и холодной. - Я так и сказал Лоретте. Что еще могу тебя спасти, ведь в глубине души ты знаешь, что не должна этого делать. Ведь ты же знаешь, что не права. Ну признайся?
   Не дождавшись ответа, он повторил вопрос громче:
   - Знаешь или нет?
   Каждое новое слово все сильнее выдавало его гнев, поэтому Рэйчел решила, что лучше не перечить мужу, и кивнула в знак согласия, что несколько смягчило Митчелла.
   - Ты должна вернуться со мной, - сказал он. - Это плохое место, детка.
   Тут Митчелл посмотрел на лестницу, и на его лице появилось некоторое замешательство.
   - Все, что происходит здесь, - казалось, скользя глазами по ступенькам, он постепенно терял нить своей мысли, - то, что он делал... с невинными женщинами...
   Митчелл медленно опустил руку в карман пиджака и достал нож, к лезвию которого прилипла грязь.
   - Этому пора положить конец, - закончил он.
   Его взгляд снова был устремлен на нее, и она прочла в нем ту же отрешенность, которую впервые заметила, когда Митчелл забрал у нее дневник Холта.
   - Не бойся, детка, - сказал он. - Я знаю, что делаю.
   Она взглянула наверх, опасаясь, что Галили мог сползти с кровати и добраться до лестничной площадки, но там никого не было; тем не менее струящийся из спальни свет слегка колыхнулся, как будто кто-то, чье присутствие оставалось невидимым, подошел к самому краю ступенек. Вряд ли Митчелл уловил содрогание света, но Рэйчел не стала его