т город похож на чудесный сон.
   - Это и был сон, - вступил в разговор еще один рыбак, работавший рядом с Кекметом. - Если твой отец и видел Самарканд, то только во сне. Или спьяну ему померещилось.
   Сказав это, мужчина, которого звали Хасан, взял кувшин с местным, скверно пахнущим алкогольным напитком из кислого молока, к которому он регулярно прикладывался в течение дня. Он жадно отхлебнул, и струйки вонючей жидкости потекли по его засаленной бороде, а затем передал кувшин четвертому мужчине, которого звали Бару. По сравнению со своими костлявыми односельчанами Бару был чудовищно толст и вспыльчив. Он шумно отпил из кувшина и поставил его рядом с собой. Хасан не стал требовать свой кувшин обратно. Он знал, что с Бару лучше не связываться.
   - Мой отец... - снова начал Зелим.
   - Никогда не ездил в Самарканд, - перебил старик Кекмет, и его недовольный тон ясно давал понять, что он не желает возвращаться к пустому разговору.
   Но Зелим был полон решимости защитить репутацию своего покойного отца. Он горячо любил Зелима Старшего, который утонул четыре весны назад, когда внезапный шквал опрокинул его лодку. Сын не сомневался в том, что все рассказы отца о бесчисленных красотах Самарканда были правдой.
   - Когда-нибудь я брошу все и уйду отсюда, - заявил Зелим. - А вы останетесь гнить здесь.
   - Ради Бога, катись, - проворчал жирный Бару. - А то у меня уже в ушах звенит от твоей болтовни. Как баба.
   Не успел он закончить свою оскорбительную тираду, как Зелим уже подскочил к нему, потрясая кулаками перед круглой красной физиономией обидчика. Он готов был терпеть насмешки старших, но Бару перегнул палку.
   - Я не баба! - крикнул юноша и ударил Бару в нос, кровь хлынула ручьем.
   Два других рыбака невозмутимо наблюдали за потасовкой. В деревне было не принято вмешиваться в чужие споры. Люди вольны были осыпать друг друга оскорблениями и тумаками, а окружающие или отводили