губ чуть тронула печальная улыбка. - И я забуду, зачем собрал вещи.
   - Ты ведь знаешь, ничего подобного я никогда не сделаю, - угрожающе улыбаясь, ответила она и громко фыркнула: - Хочешь уйти - скатертью дорога. Руки тебе никто выкручивать не станет.
   Она опустила глаза.
   - Но ты будешь по мне скучать, - тихо сказала она. - Вот увидишь.
   - Я буду по тебе очень скучать. И возможно даже, не выдержу разлуки больше недели, - согласился он.
   Плечи Забрины задрожали, и она разрыдалась горючими, величиной с серебряный доллар, слезами.
   - Не надо... - срывающимся голосом сказал Дуайт. - Не выношу, когда ты плачешь.
   - Тогда не заставляй меня плакать, - с обидой в голосе ответила Забрина, и, подняв полные слез глаза, добавила: - Знаю, тебе нужно идти. Я понимаю. Правда, понимаю. И знаю, что бы ты ни говорил, через неделю ты не вернешься. Стоит тебе попасть туда, как ты начисто забудешь о моем существовании.
   - О, дорогая... - Дуайт подался вперед, чтобы прижать ее к себе, но объятие вышло неловким.
   Отчаяние Забрины было слишком велико, и она вцепилась в Дуайта с такой силой, будто связывала с ним последнюю надежду удержаться от падения с большой высоты, и, уткнувшись ему в живот, зашлась долгими и громкими рыданиями. Глядя на меня, Дуайт нежно поглаживал ее по волосам, и я читал в его взоре невыразимую тоску, к которой, однако, примешивалось некоторое раздражение. Было вполне очевидно, что заставить его отступиться от принятого решения не могла никакая сила, а своими стенаниями и рыданиями Забрина лишь оттягивала то, что было неизбежно.
   Судя по всему, он призывал на помощь меня.
   - Успокойся, Забрина, - бодро сказал я. - Хватит, хватит. Не надо его хоронить. Он не умирает. А всего лишь хочет пойти посмотреть, что творится в большом и плохом мире.
   - Это одно и то же, - ответила она.
   - Какая же ты глупышка, - мягко продолжал я, подойдя к ее стулу и