овил в его словах и которая сообщила мне о том, что его желание свершилось, прежде чем я услышал об этом из его уст.
   - Она разрешила... мне уйти, - сказал он.
   Я осмелился слегка вздохнуть.
   - Очень за тебя рад, - кивнул я.
   - Спасибо... - его глаза стали огромными, как глаза ребенка.
   - Когда это случилось? - спросил я.
   - Всего... несколько минут... назад, - его голос становился все тише и тише, и мне приходилось напрягаться, чтобы его услышать, - как только... как только... она узнала...
   Последних слов разобрать я не смог, но решил не тратить время на расспросы, опасаясь, что Зелим может исчезнуть прежде времени, и молча внимал его хрупкому голосу. Можно сказать, Зелима уже почти не существовало, я имею в виду не столько его голос, сколько его очертания, которые с каждым ударом сердца становились все тоньше и прозрачней. Я не испытывал к нему жалости - да и с чего бы, ведь он так хотел покинуть этот мир? - тем не менее созерцать, как на ваших глазах гаснет человеческая душа, не слишком отрадное зрелище.
   - Помню... - бормотал Зелим, - как он пришел ко мне... О чем это он? Я не понимал, о чем он говорит.
   - ...в Самарканд... - продолжал Зелим, и слоги последнего слова сплелись в воздухе, словно тонкая паутина. Кажется, теперь я понял. Упомянутый эпизод его жизни уже был мною освещен на страницах романа. Будучи философом почтенного возраста, Зелим сидел в окружении своих учеников и рассказывал им о сотворении Богом мира, а когда поднял глаза и увидел в комнате чужестранца, почувствовал, что умирает. Смерть его была своего рода призывом на службу к Цезарии Яос. И теперь эта служба подошла к концу, и он вспомнил - не без удовольствия, судя по его ласковому взгляду, - как некогда его призвал к себе... кто бы вы думали? Конечно, Галили.
   Понимал ли Зелим, что его слова обескуражили меня, или он просто хотел подтвердить, что все возвращается на круги своя? Так