окнул меня в щеку. - Я люблю тебя, Мэддокс. И хочу, чтобы моя любовь всегда была с тобой. Чтобы она хранила тебя в пути, - он еще сильней стиснул меня в объятиях. - Слышишь меня?
   Я также попытался его обнять, хотя с двумя рюкзаками за спиной это не очень мне удалось.
   - Уже знаешь, с чего начинать поиски? - спросил он, высвобождая меня из своих объятий.
   - Не имею понятия, - признался я. - Буду следовать своим инстинктам.
   - И вернешь мне моих детей?
   - Раз ты этого хочешь.
   - Да, я этого хочу... - признался он.
   И посмотрел на меня долгим взглядом, в котором было столько любви, сколько я не испытывал на себе уже очень давно. Без долгих прощаний он повернулся и нырнул в густые заросли, которые через пять-шесть шагов поглотили его, а отделявшая меня от "L'Enfant" зеленая стена осталась стоять, не шелохнувшись.
  
  2
  
   Люмен позаботился обо мне гораздо больше, чем мне показалось вначале, и не только упаковал мою книгу, но также положил лист чистой бумаги, несколько ручек и даже чернила. Он знал, что мне захочется описать свой отъезд из "L'Enfant", что мое прощание с домом будет концом этой книги.
   Отойдя от места нашего прощания не более чем на три мили, я устроился у дороги, чтобы изложить на бумаге наш последний с ним разговор, а также мои заключительные мысли. День ко мне благоволил. С утра дул легкий ветерок, и солнце согревало землю приятным теплом. Спустя несколько часов я вышел на дорогу, хотя не имел представления, куда она меня приведет. В некотором смысле я все еще иду по следам Зелима - несмотря на то что Каспийское море находится очень далеко, - иду вслепую, хотя в глубине души еще надеюсь. На что? Возможно, надеюсь найти крупицу истины, ключ к вопросу, который я хотел бы задать Никодиму: зачем он меня породил? Может статься, я хочу слишком многого и, скорее всего, не получу ответа на этот вопрос, а если и получу, то плата за него будет слишком высока.