закрыл бы Элизиум завтра же.
   - Но почему? Я поставил Стоппарда, Теннеси Уильямса - их всегда играют в хороших театрах. Зачем же закрывать? Какой смысл?
   - Боюсь, исключительно финансовый. Если бы вы, подобно Хаммерсмиту, мыслили цифрами, то это было бы для вас вопросом элементарной арифметики. Элизиум стареет. Мы все стареем. Мы вымираем. Нам всем предстоит одна и та же участь: закрыть дверь с той стороны и уйти.
   "Уйти" - в его голосе появились мелодраматические оттенки. Он как будто собирался перейти на шепот.
   - Откуда у вас такие сведения?
   - Я много лет был всей душой предан этому театру и, расставшись с ним, стал - как бы это сказать? - чаще прикладывать ухо к земле. Увы, в наши времена уже трудно возродить успех, который видела эта сцена...
   Он ненадолго замолк. Как казалось, задумался о чем-то. Затем вернулся к прежнему деловому тону:
   - Этот театр близок к своей кончине, мистер Каллоуэй. Вы будете присутствовать на ритуале его погребения. Вы ни в чем не виноваты, но я чувствую... что должен был предупредить вас.
   - Благодарю. Постараюсь оценить. Скажите, вы ведь были актером, да?
   - Почему вы так подумали?
   - Ваш голос.
   - Отчасти риторический, я знаю. И боюсь, с ним ничего не поделать. Даже если им попросить чашку кофе, то он звучит как голос короля Лира во время бури.
   Он виновато улыбнулся. Каллоуэй начинал испытывать теплые чувства к этому парню. Может быть, он выглядел несколько архаично, даже немного абсурдно, но в его натуре была какая-то аристократическая скромность, которая понравилась Каллоуэю. Литчфилд не превозносил своей любви к театру, как большинство людей его профессии, и не призывал громы и молнии на головы тех, кто работал, например, в кинематографе.
   - Признаться, я немного утратил свою былую форму, - добавил Литчфилд. - Но, с другой стороны, я уже давно не нуждаюсь в ней. Вот моя жена-Жена?