Жена? Каллоуэй даже не подозревал, что у Литчфилда были гетеросексуальные склонности.
   - Моя жена Констанция играла здесь довольно часто, и - могу сказать - с большим успехом. До войны, разумеется.
   - Жаль, если театр закроют.
   - Конечно. Но я боюсь, в последнем акте этой драмы никаких чудес не предвидится. Через шесть недель от Элизиума не останется даже камня на камне. Я только хочу, чтобы вы знали: за закрытием театра следят не одни лишь алчные и корыстолюбивые. Вы можете считать нас своими ангелами-хранителями. Мы желаем вам добра, Теренс, мы все желаем вам добра.
   Это было сказано искренне и просто. Каллоуэя тронуло сочувствие его гостя. И стало немного совестно за свои честолюбивые амбиции. Литчфилд продолжил:
   - Мы желаем, чтобы этот театр достойно закончил свои дни и принял добрую смерть.
   - Какой позор...
   - Сожалеть уже поздно. Мы совершили непростительную ошибку, когда предпочли Диониса Аполлону.
   - Что?
   - Продались бухгалтерам. Легитимности. Таким, как Хаммерсмит, чья душа, если она вообще есть, не превышает размеров моего ногтя, а цветом походит на серую вошь. Мы поддались малодушию и не послушались своего внутреннего голоса. Голоса, который служил поэзии и звучал под звездами.
   Каллоуэй не совсем понял аллюзии своего гостя, но уловил основной смысл его высказываний и вновь почувствовал симпатию к Литчфилду.
   Внезапно в торжественную атмосферу их разговора ворвался голос Дианы, раздавшийся из-за кулис:
   - Терри? Это ты?
   Чары были рассеяны: Каллоуэй даже не замечал, какое почти гипнотическое воздействие производило на него присутствие Литчфилда. Точно какие-то знакомые руки бережно укачивали его. Теперь Литчфилд отступил от края сцены и заговорщически зашептал.
   - Одно последнее слово, Теренс.
   - Да?
   - Ваша Виола. Если разрешите высказать мое мнение, ей не хватает многих качеств, необходимых