димых для ее роли.
   Каллоуэй промолчал.
   - Я знаю, - продолжил Литчфилд. - Личные чувства иногда мешают смотреть правде в глаза...
   - Нет, - прервал его Каллоуэй, - вы правы. Но она пользуется популярностью.
   - У нее медвежья ухватка, Теренс...
   Широкая ухмылка расползлась под полями шляпы и повисла в ее тени, как улыбка Чеширского Кота.
   - Я пошутил, - тихо засмеялся Литчфилд. - Медведи могут быть очаровательными.
   - Терри! Вот ты где!
   Диана появилась с левой стороны сцены, как всегда одетая с пышной безвкусностью. В воздухе запахло конфронтацией. Однако Литчфилд уже удалялся в бутафорскую перспективу двух оград за циклорамой.
   - Зашел за пиджаком, - объявил Терри.
   - С кем ты разговариваешь?
   Литчфилд исчез - так же спокойно и бесшумно, как и появился.
   Диана даже не видела, как он ушел.
   - Всего лишь с ангелом, дорогая, - сказал Каллоуэй.
  
  ***
  
   Генеральная репетиция была плоха, но не так, как предвидел Каллоуэй. Она была неизмеримо хуже. Реплики оказались наполовину забытыми, выходы перепутанными, все комические эпизоды выглядели надуманными и ходульными, игра была то вялой, то тяжеловесной. Казалось, что новая "Двенадцатая ночь" будет длиться не меньше года. В середине третьего акта Каллоуэй взглянул на часы и подумал о том, что неурезанная ни в одном месте постановка "Макбета" (с антрактами) к этому времени уже закончилась бы.
   Он сидел в партере, обхватив ладонями низко опущенную голову, и с тоской думал о том, что же ему еще сделать, чтобы придать своему творению хоть сколько-нибудь приемлемый вид. Не первый раз во время работы над этой постановкой он чувствовал свое бессилие перед проблемами с составом исполнителей. Реплики и монологи можно было выучить, мизансцены отрепетировать, выходы повторять до тех пор, пока они не врежутся в память. Но плохой актер есть плохой актер. Он мог бы до Судного дня