гда они покончили с этой злосчастной репетицией и, расстроенные неудачей, стали расходиться по домам. Каллоуэй не хотел проводить этот вечер в компании: его не прельщала перспектива долгих возлияний, излияний в любви к искусству и массажа собственного или чужого эго. Его мрачной подавленности не рассеяли бы ни женщины, ни вино, ни что-либо другое. Он старался не смотреть на Диану и избегал ее взглядов. Все его едкие замечания, выговоренные ей в присутствии трупы, пропали даром. Она играла хуже и хуже.
   В фойе он встретил Телльюлу; несмотря на время, довольно позднее для пожилой леди, она стояла и задумчиво смотрела в окно.
   - Вы запрете двери? - спросил он, скорее из необходимости что-нибудь сказать, чем из любопытства.
   - Я всегда запираю их на ночь, - ответила она.
   Ей было далеко за семьдесят: возраст, едва ли располагающий к перемене образа жизни, А вопрос о ее увольнении был уже чисто академическим - разве нет? Каллоуэй боялся подумать о том, как она воспримет закрытие театра. Ее слабое сердце могло не выдержать этого известия. Разве Хаммерсмит не говорил ему, что Телльюла здесь работала еще, когда была пятнадцатилетней девочкой?
   - Ну, спокойной ночи, Телльюла.
   Она, как всегда, чуть заметно кивнула. Затем взяла Каллоуэя за руку.
   - Да?
   - Мистер Литчфилд... - начала она.
   - Что мистер Литчфилд?
   - Ему не понравилась репетиция.
   - Он был здесь вечером?
   - О да, - ответила она таким тоном, словно только слабоумный мог подумать иначе. - Конечно, он был здесь.
   - Я его не видел.
   - Ну... это все равно. Ему не понравилась репетиция.
   Каллоуэй постарался сдержаться и не вспылить.
   - Ничего не поделаешь.
   - Он очень близко к сердцу принимает вашу постановку.
   - Я это понял, - сказал Каллоуэй, избегая укоризненного взгляда Телльюлы. Он и без ее помощи знал, что эта ночь будет для него бессонной.