Он высвободил руку и пошел к двери. Телльюла не пыталась остановить его. Она только сказала:
   - Вам нужно было повидаться с Констанцией.
   Констанция? Где он мог слышать это имя? Ну конечно, жена Литчфилда.
   - Она была прелестной Виолой.
   Нет, он слишком устал, чтобы выражать соболезнования из-за смерти той актрисы - ведь она же умерла, не так ли? Разве Литчфилд не сказал, что она умерла?
   - Прелестной, - повторила Телльюла.
   - Спокойной ночи, Телльюла. Завтра увидимся.
   Старая карга не ответила. Что ж, если она обиделась на его бесцеремонность, то это ее дело. Он оставил ее наедине со своими жалобами и вышел на улицу.
   Была холодная ноябрьская ночь. Воздух не освежал:
   пахло недавно уложенным асфальтом, дул пронизывающий, колючий ветер. Каллоуэй поднял воротник пиджака и нырнул в темноту.
   Телльюла устало побрела в партер театра, где прошла вся ее жизнь. Его стены были такими же ветхими и обреченными, как она сама. В этом не было ничего неестественного: судьбы зданий и людей мало чем отличаются друг от друга. Но Элизиум должен был умереть, как и жил, достойно и славно.
   Она благоговейно отдернула красную штору, закрывавшую портреты в коридоре. Берримор, Ирвинг - великие имена, великие актеры. Пожалуй, немного потускневшие краски, но в памяти такие лица никогда не увядают. На самом почетном месте, в последнем в ряду за шторой висел портрет Констанции Литчфилд. Прекрасные, незабвенно прекрасные черты: неповторимое анатомическое чудо.
   Конечно, она была слишком молода для Литчфилда, и это стало частью их трагедии. Ее супруг, который был вдвое старше ее, мог дать своей непревзойденной красавице все, что она желала: славу, деньги, высокое положение в обществе. Все, кроме того, что ей больше всего требовалось: самой жизни.
   Она умерла, когда ей еще не исполнилось и двадцати лет, - рак груди. Кончина была такой внезапной,