какую-нибудь потайную щелку, но затем посчитал эту мысль первым признаком развивающейся паранойи.
   Наконец обед.
   Каллоуэй знал, где найти Диану, и был готов к предстоящей сцене. Обвинения, слезы, уверения в любви, снова слезы, примирение. Шаблонный вариант.
   Он постучал в дверь ее гримерной.
   - Кто там?
   Плакала она или говорила, не отнимая ото рта стакана с чем-нибудь тонизирующим?
   - Я.
   - Что тебе?
   - Могу я войти?
   - Войди.
   Она держала в одной руке бутылку водки (хорошей водки), а в другой стакан. Слез еще не было.
   - От меня нет никакого толка, да? - сказала она, как только он закрыл за собой дверь. Ее глаза умоляли его, чтобы он что-нибудь возразил.
   - Ну, не будь такой глупенькой, - уклончиво проговорил он.
   - Никогда не понимала Шекспира, - надулась она, как если бы в этом была вина великого барда. - Все эти слова, о которые можно сломать язык.
   Буря приближалась и вскоре должна была разразиться.
   - Не волнуйся, все идет правильно, - солгал он, обняв ее одной рукой. - Тебе просто нужно немного времени.
   Ее лицо помрачнело.
   - Завтра премьера, - медленно произнесла она. Этому замечанию трудно было что-нибудь противопоставить.
   - Меня разорвут на части, да?
   Он хотел ответить отрицательно, но у него не повернулся язык.
   - Да. Если только...
   - И я больше никогда не получу работы, да? Мне говорил Гарри, этот безмозглый недоделанный еврей: "Прекрасно для твоей репутации", - сказал он. Мне не помешает хорошая затрещина, он так сказал. Ему-то что? Получит свои проклятые десять процентов и оставит меня с ребенком. Выходит, я одна буду выглядеть такой круглой дурой, да?
   При мысли о том, что она будет выглядеть круглой дурой, грянула буря. На этот раз не какой-нибудь легкий дождик - настоящий ураган, скоро перешедший в безутешные рыдания. Он делал все, что мог, но успокоить