еле, не была она и мертвой в полном смысле слова. Складывалось впечатление, что она впала в нечто похожее на кому. Возможно, поскользнулась и ударилась обо что-то затылком. Во всяком случае, она была без сознания.
   До премьеры оставалось несколько часов, а Виола очутилась в реанимационном отделении местной больницы.
   - Чем быстрее это заведение пойдет с молотка, тем лучше, - сказал Хаммерсмит. Он пил во время рабочего дня, чего раньше Каллоуэй не замечал за ним. На его столе стояли бутылки виски и полупустой стакан. Темные круги от стакана были отпечатаны на счетах и деловых письмах. У Хаммерсмита тряслись руки.
   - Что слышно из больницы?
   - Она прекрасная женщина, - сказал менеджер, глядя в стакан.
   Каллоуэй мог поклясться, что он был на грани слез.
   - Хаммерсмит! Как она?
   - Она в коме. И состояние не меняется.
   - Полагаю, это уже кое-что.
   Хаммерсмит хмуро посмотрел на Каллоуэя.
   - Сопляк, - сказал он. - Крутил с ней шашни, да? Воображал себя черт знает кем? Ну, так я скажу тебе что-то. Диана Дюваль стоит дюжины таких, как ты. Дюжины!
   - Вот почему вы позволили продолжать работу над постановкой, Хаммерсмит? Потому что увидели ее и захотели прибрать к своим липким ручонкам?
   - Тебе не понять. Ты думаешь не головой, а кое-чем другим. - Казалось его глубоко оскорбило то, как Каллоуэй интерпретировал его восхищение Дианой ла Дюваль.
   - Ладно, пусть по-вашему. Так или иначе, у нас нет Виолы.
   - Вот почему я отменяю премьеру, - сказал Хаммерсмит, растягивая слова, чтобы продлить удовольствие от них.
   Это должно было случиться. Без Дианы Дюваль не могло быть никакой "Двенадцатой ночи". И такой исход, возможно, был наилучшим.
   Раздался стук в дверь.
   - Кого там черти принесли? - устало проговорил Хаммерсмит. - Войдите.
   Это был Литчфилд, Каллоуэй почти обрадовался, увидев его странное лицо с пугающими