амами. Правда, он хотел бы задать ему несколько вопросов о его разговоре с Дианой, закончившемся ее нынешним состоянием, но в присутствии Хаммерсмита нужно было остерегаться голословных обвинений. Кроме того, если бы Литчфилд пытался причинить какой-нибудь вред Диане, то разве появился бы здесь так скоро и с такой улыбающейся физиономией?
   - Кто вы? - спросил Хаммерсмит.
   - Ричард Уалден Литчфилд.
   - Я вас не знаю.
   - Старый приверженец Элизиума, если позволите.
   - Ох, Господи.
   - Он стал моим основным делом...
   - Что вам нужно? - прервал Хаммерсмит, раздраженный его неторопливой манерой говорить.
   - Я слышал, что постановке грозит опасность, - невозмутимо ответил Литчфилд.
   - Не грозит, - потеребив нижнюю губу, сказал Хаммерсмит. - Не грозит, потому что никакой постановки не будет. Она отменена.
   - Вот как?
   Литчфилд перевел взгляд на Каллоуэя.
   - Это решение принято с вашего согласия? - спросил он.
   - Его согласия здесь не нужно. Я обладаю исключительным правом отменять постановки, если такая необходимость продиктована обстоятельствами. Это записано в его контракте. Театр закрыт с сегодняшнего вечера и больше никогда не откроется.
   - Театр не будет закрыт.
   - Что?
   Хаммерсмит встал из-за стола, и Каллоуэй понял, что еще не видел его во весь рост. Он был очень маленьким, почти лилипутом.
   - Мы будем играть "Двенадцатую ночь", как объявлено в афишах, - промурлыкал Литчфилд. - Моя жена милостиво согласилась исполнять роль Виолы вместо миссис Дюваль.
   Хаммерсмит захохотал хриплым смехом мясника. Однако в следующее мгновение он осекся, потому что в кабинете появился запах лаванды, и перед тремя мужчинами предстала Констанция Литчфилд, облаченная в роскошный черный наряд. Мех и шелка ее вечернего туалета торжественно переливались на свету. Она выглядела такой же прекрасной, как и в день своей смерти,