аже у Хаммерсмита захватило дух, когда он взглянул на нее.
   - Наша новая Виола, - объявил Литчфилд.
   Прошло две или три минуты, прежде чем Хаммерсмиту удалось совладать с собой.
   - Эта женщина не может вступить в труппу за полдня до премьеры.
   - А почему бы и нет? - произнес Каллоуэй, не сводивший глаз с женщины. Литчфилд оказался счастливчиком: Констанция была головокружительно красива. Внезапно он стал бояться, что она повернется и уйдет.
   Затем она заговорила. Это были строки из первой сцены четвертого акта:
  
   Коль счастье наше так обречено
   Зависеть от одежд, принадлежащих
   Не мне, то не обнимешь ты меня,
   Покуда место, время и фортуна
   Не отдадут мне права быть Виолой.
  
   Голос был легким и музыкальным; казалось, он звучал во всем ее теле, наполняя каждое слово жаром глубокой страсти.
   И лицо. С какой тонкой и экономной выразительностью ее подвижные, удивительно живые черты передавали внутренний смысл поэтических строк!
   Она была очаровательна. Ее чары не могли не околдовать их.
   - Превосходно, - сказал Хаммерсмит. - Но в нашем деле существуют определенные правила и порядки. Она включена в состав исполнителей?
   - Нет, - ответил Литчфилд.
   - Вот видите, ваша просьба невыполнима. Профсоюзы строго следят за подобными вещами. С нас сдерут шкуру.
   - Вам-то что, Хаммерсмит? - сказал Каллоуэй. - Какое вам дело? После того, как снесут Элизиум, вашей ноги уже не будет ни в одном театре.
   - Моя жена видела репетиции и изучила все особенности этой постановки. Лучшей Виолы вам не найти.
   - Она была бы восхитительна, - все еще не сводя глаз с Констанции, подхватил Каллоуэй.
   - Каллоуэй, вы рискуете испортить отношения с профсоюзами, - проворчал Хаммерсмит.
   - Это не ваши трудности.
   - Вы правы, мне нет никакого дела до того, что будет с театром. Но если о замене кто-нибудь пронюхает,