акими же сухими, как и прежде, точно у нее на языке не было ни капли влаги.
   - Этот случай заставил меня задуматься о том, чего я действительно хочу. И если честно, - она расстегнула ремень на его брюках, - то меня не волнует...
   Теперь молния.
   - ...ни эта, ни любая другая паршивая пьеса.
   Брюки упали на пол.
   - Я покажу тебе, что меня по-настоящему волнует.
   Она дотронулась до его трусов. От холода ее рук прикосновение казалось особенно сексуальным. Он улыбнулся и закрыл глаза. Она опустила его трусы до лодыжек и встала перед ним на колени.
   Она умела делать то, что собиралась делать. Ее губы почему-то были суше, чем обычно, язык царапал его плоть, но ощущения, которые она в нем порождала, могли кого угодно свести с ума. Блаженствуя, он даже не замечал, насколько глубоко она вбирала его, возбуждая все больше и больше. Глубоко и медленно, затем все быстрее и, когда уже почти наступал оргазм, снова медленнее, пока не проходила потребность в нем. Он был в полной ее власти.
   Желая посмотреть за ее работой, он открыл глаза. Она была сосредоточена и серьезна.
   - Господи, - выдохнул он, - как хорошо.
   Она не ответила, продолжая безмолвно трудиться над ним. Она даже не издавала своих обычных звуков: ни удовлетворенного посапывания, ни тяжелых вздохов. Просто всасывала и отпускала его плоть - в абсолютной тишине.
   На какое-то время он задержал дыхание. У него - не в голове, а где-то в животе - мелькнула неожиданная мысль. Ее голова все так же покачивалась, губы были плотно прижаты к его коже. Прошло полминуты, минута, полторы. Но теперь он уже был полон дикого, тошнотворного ужаса.
   Она не дышала. Ее ноздри были неподвижны, и ее работа так удавалась ей именно потому, что она ни разу не остановилась, чтобы вдохнуть или выдохнуть воздух.
   Тело Каллоуэя одеревенело, а то, что было напряжено, стало быстро вянуть и морщиться. Она не