И каких аплодисментов! Точно тысячи барабанных палочек разом обрушились на тугую кожу каких-то гулких ударных инструментов. Настоящий шквал рукоплесканий!
   И, Боже, как она играла! Как и предполагала - с полной самоотдачей, всем сердцем вжившись в роль, не нуждаясь ни в объятиях, ни в поцелуях, ни в прочей театральной бутафории и одним мановением руки заменяя сотню иных многозначительных жестов. После первой сцены каждый ее выход сопровождался все тем же градом аплодисментов, вслед за которыми зрительный зал погружался в напряженное и почтительное молчание.
   За кулисами вся труппа наслаждалась предчувствием успеха. Успеха, вырванного из лап почти неминуемой катастрофы.
   О, эти аплодисменты! Громче! Еще громче!
  
  ***
  
   Сидя в своем офисе, Хаммерсмит смутно различал порывы восторженных рукоплесканий, то и дело доносившихся из театра.
   Его губы в восьмой раз приникли к краю стакана, когда слева отворилась дверь. На мгновение скосив глаза, он признал Каллоуэя. "Пришел извиняться", - допивая порцию бренди, подумал Хаммерсмит.
   - Ну, чего тебе?
   Ответа не последовало. Краем глаза Хаммерсмит заметил широкую улыбку на лице посетителя. Самодовольную и неуместную в присутствии скорбящего человека.
   - Полагаю, ты слышал?
   И снова усмешка.
   - Она умерла, - начиная плакать, проговорил Хаммерсмит. - Несколько часов назад, не приходя в сознание. Я уже сказал труппе. Едва ли стоило - ни слова соболезнования.
   Эта новость, казалось, не поразила Каллоуэя. Неужели этому ублюдку не было никакого дела до нее? Неужели он не понимал, что наступил конец света? Умерла женщина. Умерла в гримерной Элизиума. Теперь будет официальное расследование, будут проверять все счета и бумаги: они раскроют многое, слишком многое.
   Не глядя на Каллоуэя, он в очередной раз плеснул бренди на дно стакана.
   - С твоей карьерой все кончено, сынок. Можешь поверить,