- пока он не завяжется своим обычным узлом.
   - Она не так впечатлительна, как ты. Понимаешь, она просто обычная женщина. Я не хочу сказать, что ты - ненормальная, ты просто не можешь помешать своим депрессиям. Но она не настолько чувствительна...
   - Вовсе незачем, Бен...
   - Нет, черт побери! Я наконец выскажусь.
   На моих костях, - подумала она.
   - Ты никогда не давала мне объяснить, - говорил он тем временем. - Ты всегда швыряла в меня этот свой чертов взгляд так, словно хотела, чтобы я...
   - Умер.
   - Хотела бы, чтобы я заткнулся.
   - Заткнись.
   - Тебе все равно, что я чувствую, - теперь он уже почти кричал. - Ты всегда замкнута в своем маленьком мирке.
   Заткнись, - подумала, что подумала, она.
   Рот его был открыт. Похоже, ей захотелось, чтобы он закрыл рот и челюсти его захлопнулась, отделив самый кончик розового языка. Он выпал из губ и улегся в складках рубашки.
   Заткнись, - подумала она вновь.
   Два ряда его великолепных зубов, скрипя, терлись друг о друга, перемалывая нервы и кальций и превращаясь в розоватую пену, стекавшую на подбородок, тогда как его рот проваливался внутрь.
   Заткнись, - продолжала думать она, и его младенчески-голубые глаза ушли в глазницы, а нос вползал в мозг.
   Теперь он больше не был Беном, он был человеком с красной головой ящерицы, которая все уплощалась, впучивалась сама в себя, и, благодарение Богу, он больше никогда в жизни не сможет вымолвить ни слова.
   Теперь, когда она на это решилась, она начала получать удовольствие от тех вещей, которые она с ним делала.
   Она заставила его уткнуть голову в колени, скорчиться на полу и все сжимать руки и ноги, плоть и сопротивляющиеся кости все в меньшем и меньшем пространстве. Его одежда, сворачиваясь складками, западала внутрь, и ткань его желудка, выпучившись из аккуратно упакованных внутренностей, обволакивала тело. Его пальцы