двенадцатиглазые. Почему бы и нет?
   Он знал, почему. Потому что это извиняло бы его город. А Кауфман ни на минуту не сомневался в том, что монстры, поселившиеся в подземных тоннелях, были абсолютно человекообразны.
   Бородач бросил деньги на стойку, скользнув широким задом по запачканному кофейными пятнами стулу.
   - Может быть, какой-нибудь паршивый легавый, - сказал он на прощание, - пробовал сделать какого-нибудь паршивого супермена, а сделал паршивого монстра.
   Он гротескно ухмыльнулся.
   Ручаюсь чем угодно, - добавил он и неуклюже заковылял к выходу.
   Кауфман медленно, через нос выпустил воздух из легких - напряженность в теле постепенно спадала.
   Он ненавидел этот сорт конфронтации; в подобных ситуациях у него отнимался язык и появлялось чувство какой-то неловкости. И еще он ненавидел этот сорт людей: мнительных скотов, которых во множестве производил Нью-Йорк.
   Было почти шесть, когда Махогани проснулся. Утренний дождь к вечеру превратился в легкую изморось. В воздухе веяло чистотой и свежестью, как обычно на Манхеттене. Он потянулся в постели, откинул грязную простыню и встал босыми ступнями на пол. Пора было собираться на работу.
   В ванной комнате слышался равномерный стук капель, падающих с крыши на дюралевую коробку кондиционера. Чтобы заглушить этот шум, Махогани включил телевизор: безразличный ко всему, что тот мог предложить его вниманию.
   Он подошел к окну. Шестью этажами ниже улица была заполнена движущимися людьми и автомобилями.
   После трудного рабочего дня Нью-Йорк возвращался домой: отдыхать, заниматься любовью. Люди торопились покинуть офисы и сесть в машины. Некоторые будут сегодня вспыльчивы - восемь потогонных часов в душном помещении непременно дадут знать о себе; некоторые, безропотные, как овцы, поплетутся домой пешком: засеменят ногами, подталкиваемые не иссякающим потоком тел на авеню. И все-таки многие,