вающим. Но убийцу? Нет, это разрушит мне жизнь.
   - Он что, шантажирует тебя? Этот Линдон?
   Он уставился в яркий день сквозь жалюзи, на его лице застыло болезненное выражение. Она увидела, как на его щеке, под левым глазом, подергивается нерв.
   - Да, если хочешь знать, - сказал он невыразительно. - Этот ублюдок хорошо прихватил меня.
   - Понимаю.
   - А если он смог догадаться, другие тоже могут. Понимаешь?
   - Я сильна и ты силен. Мы можем расшвырять их одним мизинцем.
   - Нет!
   - Да. У меня есть свои способности, Титус.
   - Я не хочу знать.
   - Ты узнаешь! - сказала она.
   Она поглядела на него и взяла за руки, не прикасаясь к ним. Пораженным взглядом он наблюдал, как его руки помимо воли поднялись, чтобы коснуться ее лица, самым нежным из жестов погладить ее волосы. Она заставила его пробежать дрожащими пальцами по своей груди, заставив вложить в это движение гораздо больше нежности, чем он смог бы это сделать по доброй воле.
   - Ты всегда слишком сдержан, Титус, - сказала она, заставляя его лапать себя чуть не до синяков. - Вот как мне это нравится, - теперь его руки опустились ниже, лицо изменило выражение. Она чувствовала, как ее несет прилив, она вся была - жизнь...
   - Глубже.
   Его пальцы проникли в ее недра.
   - Мне нравится это, Титус. Почему ты не делал это сам, без моей просьбы?
   Он покраснел. Ему не нравилось говорить об их близости. Она прижала его к себе еще сильнее, шепча:
   - Я же не сломаюсь, знаешь ли. Может, Виржиния и похожа на дрезденскую фарфоровую статуэтку, я же - нет. Мне нужны сильные чувства, мне нужно, чтобы мне было о чем вспоминать, когда тебя со мной нет. Ничего не длится вечно, верно ведь? Но мне по ночам нужно думать о чем-то, что согревало бы меня.
   Он утонул в ее коленях, и руки его были, по ее воле, и на ней, и в ней, они все еще зарывались в нее, точно два песчаных краба.