ыл прав, так оно и есть. Похотливая сучка, вот и все.
   Он отошел, повернулся, вновь подошел к ней и ударил еще сильнее, и еще шесть или семь раз, наотмашь.
   Потом остановился.
   - Тебе нужны деньги?
   Пошли торги. Сначала удары, потом торги. Она видела, как он дрожит, сквозь слезы боли, помешать которым она была не в состоянии.
   - Так тебе нужны деньги? - спросил он вновь.
   - А ты как думаешь?
   Он не заметил сарказма в ее голосе и начал швырять к ее ногам банкноты - дюжины и дюжины, словно подношения перед статуэткой Святой Девы.
   - Все, что ты захочешь, - сказал он. - Жаклин.
   Внутри у нее что-то заболело, словно там рождалась жажда убить его, но она не дала этой жажде разрастись. Это было все равно, что быть игрушкой в его руках, инструментом его воли, бессильной. Он вновь пытается ее использовать - ведь это все, чем она владеет. Он содержит ее, точно корову, ради какой-то выгоды. Молока для детишек или смерти для стариков. И как от коровы он ждет от нее, чтобы она делала то, что он хочет. Ну не на этот раз.
   Она пошла к двери.
   - Куда ты собралась?
   Она потянулась за ключом.
   - Твоя смерть - это твое личное дело, я тут ни при чем, - сказала она. Он подбежал к двери раньше, чем она управилась с ключом, и ударил с такой силой и злобой, каких она не ожидала от него.
   - Сука, - визжал он, и за тем, первым, посыпался град ударов.
   Там, внутри, то, что хотело убить его, все росло, становилось сильнее.
   Он вцепился пальцами ей в волосы и оттащил ее назад, в комнату, выкрикивая грязные ругательства бесконечным потоком, словно рухнула запруда, удерживающая сточные воды. Это просто еще один способ получить от нее то, что ему нужно, - сказала она себе, - если ты поддашься, ты пропала, он просто манипулирует тобой. И все же ругательства продолжались - их бросали в лицо поколениям неугодных женщин: шлюха, тварь, сука,