се-таки я не мог уйти. Я был как перекормленный ребенок в кондитерской: и есть не хочется, и уйти жалко.
   Где-то в середине ночи ко мне обратился молодой человек, который при ближайшем рассмотрении выглядел далеко не так молодо. Он был сильно накрашен. Бровей у него не было - лишь подрисованные карандашом дуги, в левом ухе несколько золотых колец, руки в белых перчатках, в одной - надкушенный персик, сандалии открытые и ногти на ногах покрыты лаком. Он жестом собственника взял меня за рукав.
   Должно быть я презрительно сморщился, глядя на него, но он, казалось, вовсе не был задет моим презрением.
   - Вас просто узнать, - сказал он.
   Я вовсе не бросался в глаза и сказал ему:
   - Должно быть, вы ошиблись.
   - Нет, - ответил он, - я не ошибся. Вы - Оливер Васси.
   Первой мыслью моей было, что он хочет убить меня. Я дернулся, но он мертвой хваткой вцепился мне в рубашку.
   - Тебе нужна женщина, - сказал он.
   Я, все еще колеблясь, сказал:
   - Нет.
   - У меня есть женщина, не похожая на других, - сказал он, - она чудесна. Я знаю, ты захочешь увидеть ее во плоти.
   Что заставило меня понять, что он говорит о Жаклин? Возможно, тот факт, что он выделил меня из толпы, словно она глядела из окна где-то поблизости, приказывая, чтобы ее поклонников приводили к ней примерно так, как вы приказываете, чтобы вам сварили приглянувшегося омара. Возможно, потому, что его глаза бесстрашно встречались с моими, ибо страх он испытывал лишь перед одним Божьим созданием на этой жестокой земле. Может, в этом его взгляде я узнал и свой. Он знал Жаклин, я не сомневался в этом.
   Он знал, что я на крючке, потому что пока я колебался, он отвернулся с еле заметным пожатием плеч, словно говоря: ты упускаешь свой шанс.
   - Где она? - спросил я, уцепившись за его тонкую, как прутик, руку.
   Он кивнул головой в направлении улицы, и я пошел за ним, послушно,