который ухаживал бы за ней? - спросил он.
   Солель усмехнулся. В его нижней челюсти торчало только два зуба.
   - О, да. Был один.
   - Кто?
   - Я так и не узнал его имени. Крупный мужчина: я видел его вне дома три или четыре раза. Хоть от него так пахло, что можно было подумать...
   По его выражению лица можно было безошибочно понять, что этот мужчина был гомосексуалистом. Поднятые брови и оттопыренные губы делали его вид двусмысленным даже под этими мощными линзами.
   - От него как-то пахло?
   - О, да.
   - Чем?
   - Духами, Луис. Духами.
   Где-то в Париже был человек, который знал эту девушку, возлюбленную Филиппа. Он не смог совладать со своим ревнивым гневом. В приступе такого неконтролируемого гнева он ворвался в квартиру Филиппа и разделался с девушкой. Похоже, все было ясно.
   Где-то в Париже.
   - Еще коньяку?
   Солель покачал головой.
   - Мне и так уже плохо, - сказал он.
   Луис подозвал официанта, и в это время его взгляд упал на вырезку из газеты, прикрепленную над стойкой бара. Солель проследил за его взглядом.
   - Филиппу нравились эти картинки, - сказал он.
   Луис поднялся.
   - Он иногда приходил сюда, чтобы поглядеть на них.
   Вырезки были старыми, пожелтевшими от времени. Некоторые из них представляли чисто местный интерес: количество шаровых молний, которые наблюдали на близлежащих улицах; о мальчике двух лет, который обгорел до смерти в своей кроватке; о сбежавшей пуме; неопубликованный манускрипт Рэмбо; подробности авиакатастрофы в аэропорту Орлеана (с фотографией). Но были и другие вырезки, некоторые были совсем старые: зверства, странные убийства, ритуальные изнасилования, реклама "Фантомаса" и "Красотки и Чудовища". И почти похороненная под этой кипой черно-белая фотография, настолько странная, что, казалось, она вышла из-под руки Макса Эрнста - полукольцо хорошо одетых господ, многие из них