-за этого он ненавидел сейчас Филиппа больше, чем когда-либо.
   Он стащил тело с ковра. Это потребовало титанического усилия, и в удушливой жаре комнаты после холода окружающего мира, он почувствовал себя дурно. Он ощущал, как его руки начали нервно дрожать. Тело готово было предать его - он это чувствовал, оно было близко к обмороку, к потере сознания.
   Не здесь. Не здесь, во имя Господа!
   Может, ему нужно сейчас выйти, найти телефон? Это было бы разумно. Позвонить в полицию... да... и Катерине... и найти кого-нибудь в доме, пускай ему помогут. Но это означало, что он оставит Жака лежать тут, на полу, вновь во власти этого зверя и неожиданно почувствовал странную потребность охранять этот труп. Он не хотел оставлять его одного. Это была полная растерянность - он не мог оставить Жака, но не мог и перенести его далеко, так что он стоял в центре комнаты, вообще ничего не предпринимая. Да, наверное, это лучше всего. Вообще ничего не делать. Он слишком устал, слишком ослаб. Да, лучше вообще ничего не делать.
   При этом он так и не сделал ни единого движения - старик, раздавленный своими чувствами, неспособный заглянуть в будущее или оглянуться на похороненное прошлое. Он не мог вспомнить. Не мог забыть.
   Так он и ждал в полусонном ступоре конца мира.
   Зверь вернулся домой шумно, точно пьяный, и звук открываемой двери вызвал в Луисе замедленную реакцию. С некоторым трудом он вновь затолкал Жака в шкаф и спрятался туда сам; безликая голова Жака уткнулась ему в плечо.
   В комнате раздавался голос, женский голос. Может, все же это не зверь? Но нет, через щелку в шкафу Луис увидел зверя, а с ним - рыжеволосую женщину. Она неуверенно говорила - обычные банальности мелкого разума.
   - Так у тебя есть еще, ах ты, прелесть, дорогой мой, это же чудесно. Погляди на все это...
   В руке у нее была горсть таблеток, и она глотала их, точно конфеты, радуясь, словно