одости, ни холодную Катерину, которая с сегодняшней ночи останется абсолютно одна. Это только он. Его преступление, его вина, его наказание.
   Ноги его вновь обрели чувствительность, и он заковылял к двери.
   - Так ты не остаешься? - спросила рыжеволосая женщина.
   - Эта тварь... - он не мог заставить себя назвать животное.
   - Ты имеешь в виду Филиппа?
   - Его не зовут Филипп, - сказал Луис. - Он даже не человек.
   - Думай как хочешь! - сказала она и пожала плечами.
   За его спиной заговорила обезьяна, произнося его имя. Но на этот раз это были не ворчащие звуки, нет, животное с удивительной точностью воспроизводило все интонации Филиппа, лучше, чем любой попугай. Это был голос Филиппа - без изъянов.
   - Луис, - сказало животное.
   Оно не просило, оно требовало. Оно просто называло по имени, получая при этом удовольствие, как равный равного.
  
  ***
  
   Прохожие, которые видели старика, влезшего на парапет моста Карусели, глазели на него, но никто не сделал попытки помешать его прыжку.
   Он застыл там на миг, выпрямился и, перевалившись через перила, рухнул в ледяную воду.
   Один или два человека перебежали на другую сторону моста, чтобы поглядеть, куда несет его течение. Он выплыл на поверхность, лицо его было бело-голубым и пустым, как у младенца. Потом что-то под водой зацепило его ноги и потащило на глубину. Густая вода сомкнулась над его головой и затихла.
   - Кто это был? - спросил кто-то.
   - Кто знает?
   Был ясный день, последний зимний снег уже выпал, и к полудню должна была начаться оттепель. Птицы, возбужденные внезапным солнцем, кружились над Санкр-Кер. Париж начал разоблачаться, готовясь к весне, его девственно-белый наряд был слишком заношен, чтобы держаться долго.
   Поздним утром молодая рыжеволосая женщина под руку с крупным неуклюжим мужчиной медленно поднялась по ступенькам Сакр-Кер. Солнце благословляло