- Я извиняюсь, - неуверенно произнес Рики.
   - Извиняешься?
   - Ну да...
   - Не думаю, что ты так просто отделаешься.
   - Но это какая-то ошибка...
   - Ничего не знаю, от вас, приезжих, вечно одни неприятности. Чего стоит этот мальчишка, который, спустив штаны по самые щиколотки, гадил в Салуне! Где вас, сукиных сынов, учили такому поведению? Чему вас учили в ваших долбаных школах?
   - Я, право же, не знаю, как объясниться...
   - Не стоит труда. Ты вместе с мальчишкой?
   - Если можно так сказать.
   - Не говори загадками!
   Рики почувствовал, как холодный ствол пистолета уперся ему между лопаток, и Джон продолжал:
   - С ребенком или без него?
   - Да, это значит...
   - Твои слова ничего не значат здесь, на моей территории. Как и твоя жизнь, запомни.
   Он отстранился:
   - А теперь, парень, ты повернешься, и мы посмотрим, что у тебя внутри.
   Рики видел раньше эту сцену. Человек поворачивается, и Уэйн стреляет. Никаких дебатов, ни минуты на обсуждение этичности происходящего; пуля, как всегда, более права, чем словесные аргументы.
   - Поворачивайся, я сказал.
   Медленно, очень медленно Рики обернулся к герою вестерна. Перед ним стоял вполне реальный человек - или столь же великолепно, как все остальное здесь, - исполненная иллюзия. Уэйн среднего периода, еще тех времен, когда он не приобрел брюшко и нездоровый цвет лица. Старый добрый Уэйн, весь в пыли после долгих путешествий, глаза сощурены от пристального вглядывания в горизонт. Рики никогда не любил вестерны. Он ненавидел стреляющие орудия, возвеличивание грязи и дешевый героизм. Его поколение засовывало цветы в жерла танков и призывало заниматься любовью вместо войны; Рики и до сих пор не изменил убеждений.
   Лицо человека, стоявшего перед ним, бескомпромиссное, псевдомужественное, не слишком обезображенное интеллектом, как бы вбирало в себя всю официальную