Кауфмана тошнило, но у него не было воли противиться этому вторжению.
   - Служи, - сказало существо. - Молча.
   Слишком поздно Кауфман осознал намерение этих пальцев.
   Внезапно его язык был крепко сжат, повернут вокруг корня. Оцепенев, Кауфман выронил нож. Он силился закричать, но не сумел издать ни звука. В его горле бурлила кровь, он слышал, как чужие когти раздирали его плоть - и окаменел от боли. Затем рука вылезла наружу и застыла перед его лицом, держа большим и указательным пальцами его багровый, покрытый пеной язык.
   Кауфман навсегда утратил способность говорить.
   - Служи, - повторил отец и, отправив его язык себе в рот, с явным удовольствием начал жевать.
   Кауфман упал на колени, изрыгая потоки крови и остатки сэндвича. Отец заковылял прочь, в темноту; остальные старцы уже исчезли в своей пещере, чтобы остаться в ней до следующей ночи.
   Щелкнули динамики.
   - Возвращаемся, - возвестил машинист.
   С шипением захлопнулись двери, загудели электродвигатели. Лампы замигали, погасли и снова зажглись.
   Поезд тронулся.
   Кауфман лежал без движения, а по его лицу текли слезы - слезы покорности и смирения. Он решил, что истечет кровью и умрет на этом липком полу. Смерть его не пугала. Этот мир был отвратителен.
   Его разбудил машинист. Он открыл глаза. Над ним склонилось черное негритянское лицо. Оно дружелюбно улыбалось. Кауфман хотел что-то сказать, но его рот был залеплен спекшейся кровью. Он замотал головой, как слюнявый дегенерат, старающийся произнести какое-нибудь слово. У него не выходило ничего, кроме мычания и хрюканья.
   Он не умер. Он не истек кровью.
   Машинист усадил его к себе на колени, обращаясь и разговаривая с ним так, будто он был трехлетним ребенком:
   - У тебя будет важная работа, дружище: они очень довольны тобой.
   Он облизал свои пальцы и прикоснулся к опухшим губам Кауфмана, пробуя разлепить