е до того, как картина предстала во всей своей неприглядности.
   Загон был весь красен от крови. Две овцы в ужасе шарахались из одного угла в другой, натыкались друг на друга и жалобно блея. Воплощение страха и беспомощности. Над третьей стоял Джонатан, все еще сжимавший в руке камень. У него была эрекция.
   Бедное животное содрогалось в конвульсиях. Передние ноги подогнуты, задние вытянуты, глаза помутнели. Череп разбит, кровь и мозг разбрызганы по камням. Джонатан, действуя машинально, нанес еще один удар, и брызги вновь разлетелись во всех направлениях. Я ощутила их на своей коже... Больше всего этот человек напоминал сейчас сомнамбулу; был он, безусловно, не в себе. Обнаженное тело запачкано кровью, как халат мясника в конце рабочего дня на бойне. Лицо, тоже перепачканное, искажено безумной гримасой.
   Овца дернулась в последний раз и умерла. Голова упала, как-то забавно, как у картонной фигурки в тире... Джонатан ухмыльнулся. Не этой ли улыбкой он очаровывал своих поклонниц? Сейчас на этом испачканном кровью жертвы лице было написано ликование дикаря. Животная радость недочеловека, готового к совокуплению и к убийству... Однако разум стал возвращаться к Джонатану. Усмешка исчезла.
   - О, Боже! - пробормотал он и содрогнулся. Затем его начало тошнить. Непереваренные тосты и джин полились на траву. Джонатана трясло. Я не шелохнулась: не хотелось его успокаивать, приводить в чувство, утирать сопли - какого черта? Я повернулась и пошла прочь.
   - Франки! - позвал он.
   Я не смогла заставить себя обернуться. Овца мертва, ей уже ничем не поможешь, и все, что я могу - поскорее уйти отсюда и постараться выбросить зрелище из головы.
   - Франки.
   Я шла настолько быстро, насколько возможно было идти по склизкому берегу. Скорее на "Эммануэль", в относительную чистоту и спокойствие. С меня хватит.
   Опять эта чудовищная вонь! Тяжелый запах стоял в воздухе,