вался, то стихал, иногда переходя в мокрый обжигающий снег, но так и не прекращался.
   Перед церковью, в которой проходила служба, стояли яркие автомобили. Он заглянул внутрь. Хотя сырость проникала и сюда, Гейвину сразу стало теплее. Он увидел высокие своды, бесконечные ряды скамей, зажженные свечи. Смутно представляя, где искать могилу отца, он медленно пошел мимо одинаковых надгробий. Гейвин совершенно не помнил тот день - миновало уже шестнадцать лет. Все прошло как-то незаметно - ни страстных речей о жизни и смерти, ни плачущих родственниц; никто не отвел его тогда в сторону, чтобы как-то разделить испепеляющее сердце горе.
   Сюда, очевидно, так никто и не приходил. Да он и не слышал ничего о своих родных с тех пор, как ушел из дому.
   Сестре всегда хотелось уехать из этой "чертовой страны", хотя бы в Новую Зеландию. Мать, наверное, в очередной раз вышла замуж, бедняжка - он помнил только ее истерические крики.
   Ну, вот он. В мраморной вазе стояли свежие цветы. Старика не забыли! Может, сестра пыталась найти утешение у его могилы? Гейвин прикоснулся пальцами к холодному камню. Имя, даты, эпитафия. Ничего особенного. А что еще можно было сказать об отце?
   Он представил себе отца сидящим у края могилы. Болтая ногой, старик приглаживал ладонью редкие волосы.
   - Что скажешь, папа?
   Отец не реагировал.
   - Меня, наверное, долго не было?
   Ты сказал это, сынок.
   - Я всегда был осторожен, как ты меня учил. По-моему, за нами никто не наблюдает.
   Чертовски рад.
   - Мне так ничего и не удалось.
   Отец аккуратно высморкался. Сначала левую ноздрю, потом, как всегда, правую. И исчез...
   - Черт возьми.
   Раздался свисток проходившего невдалеке поезда. Гейвин поднял глаза. Перед ним, в нескольких метрах, абсолютно неподвижно стоял... он сам. В той же одежде, которую взял, уходя из квартиры. Она была теперь грязной и потрепанной.