кожа! Такой прекрасной кожи никогда не было даже у него. Она почти сверкала в промозглом осеннем воздухе, а слезы на щеках двойника еще больше подчеркивали совершенство его черт.
   - Что с тобой? - спросил Гейвин.
   - Ничего особенного. Я всегда плачу на кладбище, - переступая через могилы, он направился к Гейвину.
   Под его ногами скрипел песок, пригибалась жухлая трава. Все было так реально!
   - Ты бывал здесь раньше?
   - Да, много раз... в течение многих лет.
   Многих лет? Что он имеет в виду? Неужели он оплакивал здесь тех, кого убил?
   - Я приходил к твоему отцу. Дважды, может, трижды в год.
   - Он не твой отец, - удивленно пролепетал Гейвин. - Он мой.
   - Что-то я не вижу слез на твоих глазах.
   - Я чувствую...
   - Ничего ты не чувствуешь, - ответил ему как бы он сам. - Признайся, что не чувствуешь ничего особенного.
   Это была правда.
   - А я... - слезы хлынули из его глаз, - я буду помнить о нем до самой смерти.
   Это было похоже на какой-то дешевый спектакль, но откуда тогда столько горя в его глазах? Почему слезы так обезобразили его прекрасные черты? Гейвин не любил плакать - в такие минуты он самому себе казался жалким и смешным. Но это существо не скрывало слез. Оно ими гордилось. Они были его триумфом.
   Даже теперь, когда перед ним стоял превосходный образчик скорби, Гейвин не мог найти в своей душе следов безысходного горя.
   - Ну же, утри сопли. Я прошу тебя.
   Двойник едва ли слушал.
   - Почему мне так больно? - спросил он после небольшой паузы. - Почему это заставляет меня так по-человечески страдать?
   Гейвин пожал плечами. Что может знать это существо о нелегком искусстве быть человеком? Его двойник тем временем утер рукавом слезы, шмыгнул носом и все еще с выражением невосполнимой потери на лице попытался улыбнуться.
   - Прости, - сказал он. - Я, конечно, веду себя глупо. Пожалуйста,