собирала все это с тех пор, как мне исполнилось шесть. - Она прошла через комнату к туалетному столику, где, как Эрл знал, большинство женщин начали бы приводить себя в порядок. Но здесь было лишь продолжение всей этой выставки.
   - Каждый оставляет что-то после себя, знаешь ли, - сказала Эрлу Лаура-Мэй, приподнимая очередной хлам с такой нежностью, будто это - драгоценный камень. Перед тем как поставить предмет обратно, она тщательно осмотрела его. Только теперь Эрл увидел, что весь этот видимый беспорядок на деле был тщательно систематизирован и каждый предмет - пронумерован, точно в этом безумии была какая-то система.
   - В самом деле? - спросил Эрл.
   - О, да. Каждый. Даже если это - обгоревшая спичка или салфетка в губной помаде. У нас была девушка-мексиканка, Офелия, которая вычищала комнаты, когда я была маленькой. Все это началось, когда мы с ней так играли, правда. Она всегда приносила мне что-то, принадлежавшее съехавшим гостям. Когда она умерла, я сама продолжала собирать эту коллекцию, всегда что-нибудь сохраняла. Как память.
   Эрл начал понимать поэзию абсурда всего этого музея. В ладном теле Лауры-Мэй прятались честолюбивые амбиции великого организатора. Не потому, что она относилась к этой коллекции, как к предметам искусства, но потому, что она собирала вещи, чья природа была интимной, вещи-символы ушедших отсюда людей, которых, вероятнее всего, она никогда больше не увидит.
   - Ты пометила их все, - сказал он.
   - О, да, - ответила она. - От них было бы мало пользы, если бы я не знала, кому что принадлежало, верно?
   Эрл полагал, что да.
   - Невероятно, - прошептал он совершенно искренне.
   Она улыбнулась ему, он подозревал, что немногие люди видели эту ее коллекцию. Он чувствовал себя странно польщенным.
   - У меня есть кое-какие по-настоящему ценные вещи, - сказала она, открывая средний ящик своего гардероба. - Вещи, которые я